атриум-алфавит

Амири Барака и джаз

GEORGE LEWIS

В книге «Люди блюза» Амири Барака (тогда ещё Лерой Джонс) утверждает, что бибоп «представлял собой нечто большее, чем случайное следствие социального переворота, с ним ассоциировавшегося». Для боперов этот переворот имел огромное значение для самоопределения, обретения своей роли творцов музыки. Хотя джаз всегда балансировал между высоким концертным (в западном понимании) искусством и развлечением, между коммерческим и экспериментальным, оспаривание устоявшегося стереотипа развлекательной роли джазмена породило новые возможности для развития афроамериканской импровизационной музыки, заявившей о себе как о безусловно экспериментальной.

Этот радикальный пересмотр позиций расценивался как прямой вызов, по сути, всему социальному порядку 1940-х годов — времени господства апартеида в Америке. «Молодой негритянский музыкант сороковых начал понимать, что просто быть негром в Америке уже означало быть нонконформистом» (Лерой Джонс). Действительно, этих музыкантов часто называли «сумасшедшими», как часто называют оппозиционеров либо угнетатели, либо те из угнетённых, которые, каким бы бедственным ни было их нынешнее положение, боятся последствий перемен.

Из статьи «Импровизационная музыка после 1950 года: афрологические и еврологические влияния», 1996 г.
атриум-алфавит

Электропрохладительный кислотный некролог

TОМ ВУЛЬФ (1931 - 2018)

Четырнадцатого мая умер Том Вульф - тот самый, кого называют "самым знаменитым журналистом Америки", тот самый, кто придумал "новую журналистику", тот самый, благодаря кому всё человечество разделилось на "тех, кто в автобусе" и "тех, кто не в автобусе".

Прощай, Том. Спасибо за всё. Мы в автобусе, и автобус едет дальше.
атриум-алфавит

Бессовестная джинса

Поскольку я в этом сообществе самый главный, и, следовательно, никто не может запретить мне размещать здесь рекламу, я это сделаю; надеюсь, что мне кто-нибудь за это заплатит.

Петрозаводский писатель-битник В. Тао, гораздо более известный как Раскольников, наконец-то издал свои дневники конца восьмидесятых годов - правда, почему-то под другим названием, а раньше они - опять-таки непонятно почему - назывались "Роллс-Ройсовые дни". На ridero.ru можно заказать книгу в электронном (это совсем дёшево) или бумажном (это подороже) виде. Сам я сделал это буквально пару минут назад - как для того, чтобы иметь в своей библиотеке книгу, в которой, скажу по секрету, и о вашем покорном слуге в двух словах упомянуто, так и для поддержания зелёных штанов автора.

Вот что пишут издатели:

В книге «beatъ» наконец-то опубликован дневник, который автор вёл в 1987—88 годах, получивший известность в Сети под названием «Роллс-ройсовые дни». Неформальные движения, «система», первые рок-фестивали и поездки стопом по СССР, Крым и группа «Аквариум» времён перестройки — всё это там есть.

Для тех, кто сомневается, что "может собственных Керуаков и быстрых разумом Ферлингетти российская земля рождать", размещу здесь небольшой отрывок.

Collapse )
бушеми

Джек Керуак — «И тогда пришел Чарли Паркер...»

4879 Jack Kerouac 1953 Photo by Elliott Erwitt.jpg

Jack Kerouac   1953   Photo by Elliott Erwitt

*    *    *    *    *    *    *    *    *    *

Третий саксофонист играл на альтовой дудке, спокойный, задумчивый восемнадцатилетний негр чарли-паркеровского типа. Большеротый школьник, вымахавший выше всех прочих музыкантов, он держался на сцене весьма степенно. Поднеся инструмент к губам, он принялся негромко и вдумчиво извлекать из него фразы, напоминающие птичьи трели и выстроенные согласно архитектурной логике Майлза Дэвиса.

Это были дети великих новаторов «бопа». Некогда среди новоорлеанской грязи возник Луи Армстронг с его прекрасной яростной музыкой; предшественниками его были безумные музыканты, которые в праздник вышагивали по улицам, дробя марши Сузы на мелодии рэгтайма.

Потом появился свинг, а с ним — Рой Элдридж, мужественный и сильный, и из трубы его хлынули неслыханные доселе волны мощи, логики и утонченности; с горящими глазами и ослепительной улыбкой он подносил инструмент к губам, и по всем приемникам звучала музыка, расшевелившая наконец джазовый мир.

И тогда пришел Чарли Паркер, малыш из матушкиного дровяного сарая, что в Канзас-Сити, он дудел среди бревен в свой перемотанный тесьмой альт, упражняясь на нем в дождливые дни, а выбирался из сарая лишь для того, чтобы своими глазами увидеть, как свингует старик Бейси, и услышать ансамбль Бенни Мотена, где играл Пейдж «Жаркие Губки», да и всех прочих…

Чарли Паркер покинул дом и приехал в Гарлем, где встретил безумного Телониуса Монка и еще более безумного Гиллеспи… Чарли Паркер в молодые годы, когда он получал зуботычины, а играя, ходил с шапкой по кругу.

Немногим старше его и Лестер Янг, тоже из Канзас-Сити, этот угрюмый безгрешный увалень, в котором воплотилась вся история джаза; ведь когда он поднимал инструмент и держал его горизонтально на уровне рта, не было музыканта более великого; но по мере того, как отрастали его волосы, а сам он становился все ленивее и развязнее, дудка его опускалась, пока наконец не опустилась совсем, и сегодня, когда он носит башмаки на толстой подошве, чтобы не ощущать пешеходных тропок жизни, он слабыми руками прижимает инструмент к груди и играет холодные и простые, стерильные фразы.

Да, перед нами были сыны американской «боп»-ночи. Они были порождением странным и удивительным: чернокожий альт-саксофонист задумчиво и гордо созерцал что-то над головами публики, а молодой, высокий и стройный блондин с денверской Куртис-стрит, в джинсах с утыканным заклепками ремнем, посасывал мундштук в ожидании, когда закончат остальные; а когда они закончили, вступил он, и невозможно было не насторожиться и не начать разыскивать то место, откуда зазвучало это соло, потому что исходило оно из прижатых к мундштуку ангельски улыбающихся губ и было тихим, нежным, волшебным соло на альте.

Одинокий, как сама Америка, раздирающий душу звук в ночи.


Джек Керуак,  «On the Road»

4879 Jack Kerouac 1953 Photo by Elliott Erwitt.jpg

Charlie Parker   1947   Photo by William Gottlieb

*    *    *    *    *    *    *    *    *    *

Чарли Паркер   29 августа 1920 г — 12 марта 1955 г

Джек Керуак   12 марта 1922 г — 21 октября 1969 г

атриум-алфавит

Risky business X: Таблетки храбрости и счастья

Оригинал взят у bohemicus в Risky business X: Таблетки храбрости и счастья
    За свою жизнь я понял, что трудно вообразить нечто более отвлечённое и наивное, нежели памятная cоветская дискуссия о роли масс и личностей в истории. Миром правят не массы и не личности, им правят структуры. Государства, династии, церкви, ордена, ложи, преступные синдикаты, банковские дома, торговые компании и промышленные корпорации... включая фармакологические концерны. Они-тo и творят историю. В том числе - историю наркотиков.

Collapse )

атриум-алфавит

Risky business XI: Великая психоделическая революция

Оригинал взят у bohemicus в Risky business XI: Великая психоделическая революция
       За свою жизнь я понял вот что: ни одна победа не бывает окончательной, а многие триумфы носят совершенно эфемерный характер. 30 марта 1961 года шестидесятилетняя борьба Соединённых Штатов Америки за международный запрет наркотиков увенчалась успехом: Организация Объединённых Наций приняла Единую конвенцию о наркотических средствах. Под запрет попало всё, что только можно запретить. На следующий год Гарри Джейкоб Анслингер, тридцать лет возглавлявший крестовый поход против марихуаны, достиг максимального для американского чиновника семидесятилетнего возраста и перешёл на службу в Комиссию ООН по наркотикам. Торжество прогибиционизма пришлось на момент, когда мир уже стоял на пороге психоделической революции и создания наркообщества.
Collapse )

атриум-алфавит

О второй книге мемуаров «бабушки американского панка» рассказывает её русская переводчица

После выхода толстого тома мемуаров Патти Смит «Просто дети», посвящённых её трогательным полудетским отношениям с гениальным фотографом Робертом Мэпплторпом, стало ясно то, о чём все и так догадывались: Патти Смит — не только американский нонконформист, истинно нью-йоркский интеллектуал и неистовый панк-рокер, но и хороший писатель. Так что контракт на продолжение был так же неизбежен, как контракт на новую пластинку после выхода сорок лет назад её дебютного альбома “Horses”. Но новая книга, как обычно и бывает у настоящего художника, будучи во многом похожа на первую, во многом от неё отличается. Об их сходстве и различии «Году литературы» рассказывает переводчица обеих книг Светлана Силакова.

ПАТТИ СМИТ. ПОЕЗД М

Collapse )

И нельзя не отметить, что на маршруте «Поезда М» есть и станции, где русский читатель увидит что-то своё и незаметно пересядет уже на свой поезд воспоминаний. Медведь с подносом для визитных карточек, выставленный в музее Льва Толстого. Кафе «Цоо» (на том самом берлинском вокзале). То, как в детстве приходилось вновь и вновь продлевать любимую книгу в библиотеке. А ещё — как в Французской Гвиане Фред выпутался из сложной ситуации. Его и Патти задержали военные, поскольку их водитель вёз контрабандного пассажира. Но вот Фред выходит, дружески обнявшись с комендантом, инцидент исчерпан. «— О чём вы беседовали? — спросила я. — Ну-у, даже не могу сказать — он говорил только по-французски. — А как же вы общались? — Коньяк».
атриум-алфавит

Beatnik / Kerouac and Rock ‘n Roll: Two essays by Juan Arabia

ДЖЕК КЕРУАК

Beatnik

The origin of “beat” is as a word of oral usage, closer to experience; in its meaning of “beat down” it suggests the being as defeated or battered down. It points toward a certain continuation–open to the world–of the body that breaks with unveiling death. Kerouac includes it into the discourse of “the other,” that is, us, in the middle of a conversation.

In 1958, Herb Caen, journalist-predator of experiences, deformed the word “beat” into “beatnik”. He inserted it into the American utilitarian lexicon, of an era and a given socio-political and economic context. Delivered to the language, it was nearly one-dimensional in function.

The Sputnik, artificial satellite, pride of the Soviet Union and launched around the time Kerouac published On the Road, constitutes the frame in which Taylorism and the ascetic ideal are inscribed: to cover the skin in a nihilistic manner that provokes nature and withdraws mankind from our sensitivity, denying our experience.

The beaten and defeated body, in the heyday of the Cold War, represents thus what American society despises.

The assembly line goes forward, and by 1959 Life magazine—like many other market moralists—makes the effect of bodywork assembly more dynamic: the concept of “beat down” loses ground to the “beatnik” invasion, with a phantom enemy focused on the post-war fears of vandalism, sexual abandonment, violence and drugs.

Jack Kerouac and the Genesis of Rock ‘n’ Roll

I.

The dynamite that Kerouac interjects between “fiction” and “reality” responds to a desire that has been ingrained throughout the history of American literature: since Thomas Jefferson, Ralph Waldo Emerson and Walt Whitman, there has existed the necessity of renewing–if not destroying–the whole legacy of Western culture.

The mechanism starts with the displacement of cultural norms: Kerouac abandons Columbia, rejects the dominant values, the conventions of the world and its institutions. He chooses to reach for reality, for the blood of its people’s land. His condition is an answer to Whitmanian camaraderie.

He rapidly understands that literature must be comprehended by everyone. Any form of sensibility that does not fulfill this condition, therefore, will be dead, withered, tied to the rodeo of art critics and university professors.

There also exists in Kerouac a specific, unique desire. He is an individual who rejects both Capitalism and Communism; his experience cannot be subdued by a previous system or conditions.

In Kerouac’s writings, a certain genealogy is present, a certain similitude with the experiences of the hobo, the madman, the marginalized, the outcast, the foreigner. The similarity to Dylan’s Thomas’s rejection of society in the thirties in England, in which the individual experience functioned as a filter for the representations of collective consciousness, is striking. But Kerouac’s symmetry with the African-American community is even greater.

II.

Kerouac’s sensibility and rock ‘n roll each evolved from African-American influences.

In order to vindicate the cultural, ideological and aesthetic advancement in Kerouac’s work and its relevance–and the genesis of rock ‘n roll–one must first understand the origins of jazz and its offshoots.

The first forms of jazz were formed in New Orleans from a melange of blues, work songs, marches, work songs, African and European music. Bop–the form of jazz that most influenced Kerouac–was created by African-American musicians in New York basements between 1941 and 1945.

Bop arose as a reaction to the perception of musical theft perpetrated by white entertainers (e.g., Benny Goodman and his swing band) in an attempt to reclaim the cultural property of the black community which had informed every popular music genre.

There has always been an exchange of ideas and musical forms between black and white communities. For example, Elvis sings gospel and blues and white country songs and some black rock n’ roll artists sing in a manner similar to Elvis or borrow elements from European music or folk. Rock n’ roll borrows elements from blues, country-western, boogie, and jazz.

This is the scenario that surrounds the dénouement of Kerouac’s work. It’s in 1948 that he finishes his first novel, The Town and the City; very soon after came the birth–and its explosion of popularity in the 1950s–of rock ‘n roll.

Nineteen-fifty-seven is a key year. Rock ‘n roll, grown out of jazz and blues origins, is by now a mass phenomenon, representing 61% of US hit songs. And it’s also in 1957 that Kerouac’s most influential, career-defining work, On the Road, is published. Its immediate success is due to a number of factors.

Aside from Kerouac’s specific, very personal gestures as an author, it’s clear that jazz and its related forms functioned as training for Kerouac, deeply influencing his thematic modes, technique, and style.

Yet, rock ‘n roll and the culture it spawned set the background for the reception of his novels. As hybrids of black and white cultural forms, both the wide scope of rock ‘n roll and the genesis and realization of Kerouac’s work encompass a vast American heritage and the perceptions of countless generations.

EMPTY MIRROR BOOKS

Ссылка от Максима Немцова
атриум-алфавит

МЕЧТА НЕ БЫВАЕТ НАПРАСНОЙ (Памяти Тули Капферберга)

Оригинал взят у mikhail_larinov в МЕЧТА НЕ БЫВАЕТ НАПРАСНОЙ (Памяти Тули Капферберга)
МЕЧТА НЕ БЫВАЕТ НАПРАСНОЙ
(Памяти Тули Капферберга)

"кто спрыгивал с Бруклинского моста, это действительно было, и уходил прочь неведомый и позабытый в призрачное ошеломление Чайнатауна улочки из харчевен и пожарные машины — и ни одного бесплатного пива..."
(Аллен Гинзберг)


12 июля ушел из жизни Тули Капферберг. Признаюсь, я думал, этот человек бессмертен. Ему было 86 лет. Будучи старше Гинзберга на три года Тули пережил его на тринадцать лет. Более полувека назад он вошел в историю литературы как поэт-битник и один из персонажей, упомянутых в поэме его друга, ставшей главным литературным памятником Америки 1950-х. «Вопль» Аллена Гинзберга изменил жизнь многих.Collapse )
атриум-алфавит

Рецензия какой-то дуры на "В арбузном сахаре" Ричарда Бротигана

РИЧАРД БРОТИГАН. В АРБУЗНОМ САХАРЕ

Кончено я люблю такие книги, когда ничего не понятно, но снимая шар за шаром можно наконец добраться до сути или вконец запутаться. Есть книги, которые настолько сюрреалистичны, что нужно в них утонуть, чтобы прочувствовать всю их прелесть. Есть книги, которые становятся твоими с первых предложений. Есть книги к которым ты относишься как сказке и совершенно не пытаешься принять их всерьез. Это книга точно не сказка, ну в какой сказке тигры сначала съедят при тебе родителей, а потом научат тебе математике. В какой сказке чтобы что-то доказать люди начинают отрезать от себя части тела. Правда это все больше похоже на тлен. Но вместе с тем ты тонешь в арбузной мякоти, которая тебя всасывает в себя, умная форель, статуи овощей, книги, которые пишутся раз в несколько лет. Не знаю. Как то не сильно меня это впечатлило этот раз. Дам Бротигану еще один шанс.

Ссылку стащил у Максима Немцова. Орфография оригинала, как нетрудно заметить, полностью сохранена. Глубина мысли - тоже. Извините, не смог удержаться.

А вот ещё аналогичное на "Бродяг дхармы" сами-знаете-какого-писателя.

Забавная книжка. С одной стороны, оправданная критика общества потребления и интересное описание жизни юных как бы буддистов (как бы - потому что не сказать, что они ведут аскетическую жизнь: вчера медитации, а завтра может быть пьянка или даже оргия с девочками). С другой стороны, эта критика выглядит смешно в устах героя, т.к. он, отказываясь от жизни обычных людей, которые работают целыми днями, не отказывается от тех благ, которые они производят. Это, конечно, приятно - болтаться по свету на попутках, нифига не делать, а то и жить за счет благотворительности других; но что бы делали эти любители медитации, если бы остальные тоже стали вести такую жизнь? Кто бы делал поезда и машины, на которых они ездят, консервы, чипсы и вино, которые они так охотно потребляют, одежду, рюкзаки и спальники, которыми они пользуются, итп? Удобно превозноситься над людьми, которые гнут спину, чтобы ты мог поплевывать в потолок, чо.

Тут хотя бы орфографических ошибок нет.